Миф о Лете

Взрослые редко любят лето. «Ох, лето красное! любил бы я тебя, Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи», — сказал Поэт и здесь большая часть людей с ним полностью согласна. Особенно согласна сейчас, после сожженного лета 2010 года, с его бесконечным изнуряющим зноем, грозными пожарами и ядовитым смогом, неделями изнурявшим целые города. Однако мы знаем и другое Лето, то самое, которое встречает нас в детстве, полное свободы и ярких впечатлений, путешествий и приключений, любимых занятий и щедрой природы. Именно это Лето перерастает себя, превращаясь в сказку, символ, некую волшебную и счастливую пору, которая бывает только раз в году, а быть может, только раз в жизни. О таком лете мечтает Р. Хайнлайн в фантастическом детективе «Дверь в Лето», запоминающемся только своим названием, об этом Лете пела когда-то Алла Пугачева, упрашивая его не кончаться, а ныне о нем же продолжает петь Андрей Губин, тоскуя о своем утекающем счастье. Впрочем, вовсе не только современная культура обнаруживает эту завороженность Летом. Откроем книгу, бесконечно от нее далекую, и неожиданно встретим все тот же символ и все тот же миф:

«Дух Господа Бога на Мне, ибо Господь помазал Меня благовествовать нищим, послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение и узникам открытие темницы — проповедовать лето Господне благоприятное…» И слово «лето», отсылающее здесь всего лишь к «промежутку времени длиною в год», отзывается внезапно солнечными полднями и россыпью звезд июльских ночей.

Вот к такому лету и обращаются постоянно в своем творчестве как Рэй Брэдбери, так и Владислав Крапивин.
Неправда, что главный герой «Вина из одуванчиков» Дуглас Сполдинг. Его там нет и в половине микроновелл, сплетающихся в ткани этого прославленного произведения. Главный герой здесь — само Лето, и все те богатства, которые оно нам дарит.

Лето — это буйство жизни, зеленых и золотых леопардов, что мерещатся Дугласу сквозь зажмуренные глаза в лесу.

Лето — это бесконечные истории, что рассказываются на веранде и в комнатах: о прериях и индейцах, сражениях и путешествиях, о том, что было, и чего не было.

Лето — это странствия, и неважно, что всего лишь к реке или за персиками, дорога есть дорога, и великое отражается в малом.

Лето — это романтическая любовь, которую можно встретить, только ища лимонное мороженое с ванилью, а кто же будет искать мороженое зимой?

Лето, в конце концов, это авантюры и приключения, погони и похищения, волнующие ночные путешествия через овраг и загадочные предсказания цыганок и сумасшедших продавцов громоотводов.

И, наконец, когда оно закончится на календаре, оно, лето, не исчезнет, нет. Оно просто спрячется в погребе, в таинственном вине из одуванчиков, каждый глоток которого вернет вам мгновения летнего счастья, прогоняя хворь, тоску и зимнюю хандру.

Но и у В. Крапивина действие большинства произведений разворачивается летом, или ранней осенью, а на перекрестке миров, где высится Башня Времени, и на пограничном Якорном поле тоже стоит вечное лето и запах пыльных степных трав. Лето Крапивина не столь богато красками, как у Брэдбери, оно тише и лиричнее, оно не взрывается фейерверком ярких сравнений и окрашено в специфические цвета русского полугородского пейзажа — где-то на границе между лесом и степью, миром людей и миром природы. Но оно столь же счастливо, как и то, соседнее американское лето.

Вот пропитанная солнцем тропинка, настоящий путь, Дорога, ведущая к одному тебе предназначенной судьбе. Ее окаймляют полынь, лопухи и крапива, стрекочут кузнечики, и все это наполняет тебя ощущением чего-то бесконечно родного и близкого.

Вот маленький костерок, разожженный ребятами на берегу озера, тихо плещет вода, и силуэты елей вокруг — почти как в сказке.

Вот деревянные дворы городских окраин с разговорчивыми стариками и добродушными сонными собаками, пробираясь сквозь них, кого только не встретишь и что только не испытаешь.

И летних сокровищ здесь не меньше, и любимых дел находится едва ли не больше, только успевай поворачиваться. Ведь летом нет рутины и нудных обязанностей, и можно заняться, наконец, тем, что сделает тебя по-настоящему счастливым. Можно построить с друзьями настоящий корабль и отправиться на нем в настоящее плавание, можно снять фильм о Городе, обо всех его чудесах и его красоте, можно просто гонять на велосипеде или разыскивать таинственные шары на Якорном поле и окраинах Инска — вроде как игра, а, может, и не совсем игра…

Словом, можно было бы сказать словами другого автора, тоже влюбленного в это время года, что «Лето — это маленькая жизнь», но это будет неточно. Это совсем не маленькая, а очень даже большая жизнь, и в отличие от той, другой жизни, что поджидает нас в повседневности, как сварливая соседка в грязноватом подъезде, эта жизнь — настоящая.


Миф о детстве как искренности чувств

Почему же лето раскрывается как настоящая жизнь далеко не всем? Чтобы увидеть в нем сказку, нужен особый угол зрения, а он возможен только в детстве, по крайней мере, так считают наши авторы. Взрослые живут формальностями и условностями, они придумали себе особый, скучный мир и перестали видеть жизнь такой, какая она есть. А вот дети, не запутанные и не соблазненные искусственными играми взрослых с их фальшивыми призами в виде «дачи – машины – дубленки» на советский манер, или «приличного – счета – в – банке» на американский, видят лето в его настоящем обличье: прекрасным.

Потому герои лета — всегда мальчишки.

Над ними не довлеет груз повседневной ответственности, рутинных обязанностей, привычных условностей. Они свободны, т. е. свободны заниматься тем, что любят, и, погружаясь в любимое дело без остатка, становиться от этого счастливыми.

Для них все внове: деревья и реки, игры и сказки, дружба и верность, приключения и путешествия. Взрослый мир уже устал и навидался всего этого, ему приелась даже самая радость, но в детстве такого не бывает, и для мальчишек мир столь же юн и волшебен своей новизной, как и в первый день творения.

Они непосредственны, т.е. воспринимают все блага лета такими, какие они есть, и искренне им радуются, а не рассматривают их сквозь призму пользы, выгоды, гигиеничности, наличия консервантов, или иных, подобных штампов. И самые простые вещи, вроде теннисных туфель или старой просроченной кинопленки способны обернуться для них настоящими сокровищами.

Они непосредственны и в выражении собственных чувств: то, что ты испытываешь, ты свободно изливаешь окружающему миру: грустно — значит, плачешь, весело — значит, поешь, танцуешь и кричишь петухом, искренне восхищаешься и искренне негодуешь. Здесь нет масок, они ни к чему, все вещи названы своими именами, все чувства открыты, и все ясно, прозрачно и абсолютно правдиво. И все это окрашено той неуемной энергией, что присуща только детству, энергией, заставляющей полностью, до конца отдаваться летнему счастью.

Даже Лилит с ее страстями, грехами и страданиями пока еще обходит их стороной: змею-искусителю до поры до времени заказан вход в ребячий рай.

Конечно, такое представление о детстве тоже есть некий миф, не слишком соответствующий реальности: далеко не все дети способны чувствовать так, как им предписывают наши мифотворцы. И все же миф в данном случае как миф безусловно прав: детство есть некий шанс увидеть и запомнить подлинный лик прекрасного мира, просто в большинстве случаев этот шанс оказывается упущенным и забытым.

Вот почему редкие взрослые, встречающиеся в этом летнем раю для мальчишек, как правило, с завистью следят за ними: их рай уже утрачен, и им остается только жадно наблюдать за беспечным счастьем своих детей. Чарльз Хэллоуей, герой романа «Жди дурного гостя» сознается, что всегда стремился заглянуть через плечо собственному сыну, чтобы еще хоть раз прикоснуться к зачарованному летнему краю. Его чувства в «Вине из одуванчиков» вполне разделяет старик-продавец летних теннисок, который хоть и способен понять желание Дугласа заполучить новую волшебную обувь, но разделить эту радость с ним уже не может. Еще больше таких взрослых у Крапивина, который поручает им в своем мире всего две роли: либо портить этот рай (вот, взрослые опять затеяли разборки, а дети страдают — жалуется один из его юных героев), либо выступать его бескорыстными хранителями (кормить, стирать, оберегать любимое чадо, прогонять непрошенных злых дядей), и другого места для них здесь не находится.

«Только детям до 16» — гласит вывеска на этом раю.


Миф о детстве как праведности

Искренность детского мировосприятия только одна из нравственных сторон детства, ведь детство оказывается еще и временем естественной праведности, неиспорченности. И это само собой разумеется, ведь летний рай на то и рай, что в нем нет места коварству, злобе, эгоизму, отравляющим человеческое существование; его блага — это еще и блага гармоничных, т. е. глубоко нравственных человеческих отношений.

И здесь на первый план выдвигаются именно герои Крапивина, поскольку как раз для них дружба и понимание, взаимовыручка и преданность важны не меньше, чем само лето, ведь если его праздник не с кем разделить, этот праздник — ненастоящий. Крапивинский герой, когда оказывается один, не радуется ни морю, ни небу, ни самому Лету. Ему нужен друг, или подруга, или друзья, потому что счастье Лета, разделенное на многих, во столько же раз умножается. Друг — твой alter ego, и лето живет прежде всего в нем и через него, а без него мир тускл и мертв, словно засушенная бабочка в пыльной банке.

И дружбу необходимо беречь и хранить, потому что она хрупка, как стеклянный шар, как само лето — неловкое движение, глупая выходка — и черная молния навсегда уничтожит то, что ты любишь. Потому столь жертвенны крапивинские герои, когда речь заходит о спасении друзей, и самые дорогие сокровища и даже самих себя они, не раздумывая, бросают на чашу весов, если на другой чаше оказывается жизнь или счастье друга. Так жертвует Май своим любимым и единственным хрустальным шаром, чтобы вернуть уже совсем ушедшего Грина, так переламывает себя Чек, бросаясь через страшную для него тьму «перехода» на выручку Витьке и совсем уж малознакомым ребятам.

Ведь любовь и сострадание делает их чуткими не только к друзьям, но и к несчастьям чужих людей; живя всеми благами лета, они остро ощущают, каково тем, от кого оно ушло и кому оно недоступно.

Потому, без всякой натяжки, героев Крапивина можно назвать воинами Лета, противостоящими несправедливости, жестокости, обману. Мир лета нуждается в защите, и они защищают его, не жалея себя, рискуя жизнью, потому что на самом деле смерти для них нет, а есть только Дорога, которая может забрать тебя, если все сложилось совсем уж плохо. Впрочем, и в этом случае ты уносишь лето в себе, и рано или поздно Дорога вновь даст тебе шанс вернуть все на круги своя.

Но и герои Брэдбери — тоже воины Лета, хотя их война разворачивается, скорее, на более глубоком, сущностном уровне. Ведь помимо Лета есть еще и Осень, и она тоже живет не только положенные ей три месяца в году. Она живет внутри каждого, и неизбежно ведет за собой последнего врага — Смерть, которая и поглощает своим ничто все летние радости. Люди уходят и умирают, вещи разрушаются и гибнут, и тебя самого в конце поджидает все тот же финал — мрачная мертвая старуха с косой. Осень подтачивает не только твое тело, она подтачивает изнутри и твою душу. Она шлет и шлет в мир своих посланцев — людей Осени, пугающих небытием и несчастьями, несущих с собой привкус горелых листьев, дурной осенней вечности, обещающих тебе любые блага взамен естественных радостей лета, но на самом деле не дающих ничего.

Потому Осени нужно давать отпор прежде всего в своей собственной душе, гнать из нее страхи и соблазны, и тогда перед твоей радостью отступит даже Смерть. В конце концов, она смешна и Бог ее проклял. И когда вопреки всему: старости, осени, смерти — ты смеешься над ними, над этими дурацкими нелепыми куклами — что они могут тебе сделать? Только убраться восвояси.

Дружба в мире Брэдбери не столь всеобъемлюще необходима, как в мире Крапивина. Но она тоже — часть лета, и ее спасение, как и спасение друзей от поселившейся в них Осени — важнейшая задача. В «Дурном госте» победа лета в душе Джека оказывается возможной только благодаря его дружбе с Уиллом, который до самого последнего момента верит в него и удерживает от окончательного падения своей верой.

Так мир лета и детства оказывается еще и миром нравственности, потому что дружба, правда, отвага и жертвенность — его естественные составляющие, и без них он никогда не смог бы стать миром безоблачного счастья, ведь безнравственность счастливой — не бывает.


Значение мифа

Итак, мы видим, что ни Брэдбери, ни Крапивина нельзя назвать реалистами. Они показывают нам не реальный, а идеализированный, вымышленный мир: недаром Брэдбери еще и знаменитый фантаст, и тяготение Крапивина к фантастике в постсоветский период его творчества также становится все более и более заметным. Эта фантастичность сказывается не только в демонстрации читателю воображаемых миров, но и в изображении персонажей, которых невозможно встретить в действительности.

Задумайся мы над тем, способно ли реальное детство быть таким, каким они нам его описывают, и мы с горьким удивлением обнаружим, что, увы, нет. Детство не только период искреннего, живого восприятия окружающего, это еще и период несамостоятельности, слабости, безответственности и глупости. Более того, детство способно быть гораздо более порочным, нежели взрослый мир, ведь у ребенка слабее культурные запреты и противовесы, и темные страсти, злоба, зависть, наслаждение чужим страданием вырываются у него наружу быстрее и легче, чем у взрослого. По другую сторону от зачарованного мира Бредбери и Крапивина стоит У. Голдинг со своим «Повелителем мух», жутковатой антиутопией, где обычные мальчишки, оказавшиеся одни на необитаемом острове в настоящем тропическом раю, быстро превращаются в законченных садистов, и финальная сцена охоты на Ральфа, последнего из героев, сохраняющего еще хоть какую-то человечность, подводит черту под всеми надеждами на «святое» детство.

Тогда в чем же смысл этого иллюзорного мира, созданного двумя выдающимися писателями, и для чего он нам нужен?

Смысл его, как и всякого мифа, в демонстрации того, что должно быть, некой над-реальности, более высокой и светлой, чем реальность настоящая, над-реальности, к которой мы должны стремиться и частью которой нам необходимо стать. Эта сверх-реальность преломляется сквозь те формы земной реальности, которые любимы и дороги двум нашим писателям, которые они сами для себя и для нас избрали почти случайно, но ее вполне можно разглядеть сквозь них.

Мир лета — это, на самом деле мир, где можно и нужно любить все: каждое дело и каждое место, каждую вещь и каждую травинку, бескорыстно ими восхищаясь и защищая их от косы Осени или просто людской глупости или жестокости. В этом отношении оба наши автора удивительно близки к решению той задачи, что встала, согласно Д. Андрееву, еще перед Львом Толстым, учившим любить все: цветущие ветки черемухи и трепещущих горячих лошадей, песни косарей и усадебные идиллии, духовную жажду и огненные молитвы… Задача эта, однако, не решена до сих пор, и миф о Лете существует и поддерживается как раз для того, чтобы она все-таки нашла свое решение.

Состояние же детства есть то особое состояние души, необходимое для подобного отношения к миру и заповеданное еще в Евангелиях: «Их (детей) есть Царство Божие, и кто не примет его как дитя, тот и не войдет в него». Очевидно, что Логос не имеет здесь в виду инфантильную безответственность, скорее, ту чистоту искреннего восприятия и доверчивости к Божественному творению, которое свойственно детям и которое демонстрируют нам оба писателя.

Но можно ли это состояние детской непосредственности, свежести чувств, нравственной естественности перенести во взрослую жизнь, как этого требует от нас любой облагораживающий миф в понимании Д. Андреева? И здесь ответы двух писателей оказываются разными.

«Нет» — однозначно говорит Крапивин. Детство — это детство, взрослый мир — это взрослый мир, и им не пересечься никогда. В своем любовании детством он заходит так далеко, что создает под конец своего творчества чуть ли не особую детскую утопию в виде города Инска в «Ампуле Грина», где все для детей и ради детей, а взрослые лишь служат им с завистливым восхищением, ибо в их мире ничего достойного интереса быть не может. При всем том, что роль Крапивина в защите детства и создании в обществе особого к нему отношения огромна, все же такую позицию в мировоззренческом отношении нельзя не признать тупиковой. Если доводить мысль Крапивина до конца, взросление — фатальная ошибка природы, а единственный смысл жизни — в бесконечном глядении назад, в счастливое босоногое скакание по лужам.

Но Брэдбери дает другой ответ. Для него подобное любование детством — тоже осенний соблазн, толкающий на глупости и преступления. Общий вывод его «Дурного гостя» — не завидуй чужим сокровищам, чужому детству, потому что на самом деле все, чем ты когда-то владел, осталось в тебе и живет с тобой. Найди кусочек лета в себе, озорного мальчишку, восхищенно глядящего на мир вокруг себя, и ты поймешь секрет счастья и бессмертия. Дверь в Лето всегда у тебя за спиной, даже когда тебе далеко за пятьдесят. Просто повернись и открой ее.

Для создания паралакса 3D-изображений, как правило, используются две фотографии, сделанные из разных точек и под разным углом, чтобы создать видимость глубины. Но в астрофотографии все не так просто. Реальное расстояние между фотокамерами и космическими объектами настолько велико, что практически невозможно получить настоящий параллакс.

Астрофотограф рассказал PetaPixel, что его техника представляет собой смесь науки и искусства. Сначала он собирает определенную информацию об объектах на изображениях и преобразует их в 3D-модель. Наиболее важной является информация о расстоянии известных звезд относительно друг друга, которая позволяет ему правильно расположить их в модели.

Если отсутствует информация о расстоянии до некоторых звезд, он действует по методу "ярче - ближе", что может показаться грубым на первый взгляд.

"Насколько точна окончательная модель, зависит от того, что известно и насколько верно мне удалось угадать. Своими работами я хочу показать, что объекты на двухмерных изображениях не могут передать тех захватывающих впечатлений, как 3D-изображение. Это просто мое хобби", - отметил фотограф.



















ru_deep_space

Я — буксир.
Я работаю в этом порту.
Это мой капитан
с сигаретой во рту.
Он стоит у штурвала
(говорят — за рулем).
Это мой кочегар —
это он меня кормит углем.
Это боцман,
а это матросы.
Сегодня аврал.
Это два машиниста —
два врача, чтобы я не хворал.
Ну, а кто же вон там,
на корме,
в колпаке?
Это кок
с поварешкой прекрасной в руке.

Я — буксир.
Все они — это мой экипаж.
Мы плывем.
Перед нами прекрасный пейзаж:
впереди синева,
позади синева,
или кранов подъемных
вдалеке кружева.
На пустых островках
зеленеет трава,
подо мною залив
и немножко Нева.

Облака проплывают
в пароходных дымках,
отражаясь в воде.
Я плыву в облаках
по прекрасным местам,
где я был молодым,
возле чаек и там,
где кончается дым.

На рассвете в порту,
когда все еще спят,
я, объятый туманом
с головы и до пят,
отхожу от причала
и спешу в темноту,
потому что КОРАБЛЬ
появился в порту.

Он явился сюда
из-за дальних морей,
там, где мне никогда
не бросать якорей,
где во сне безмятежно
побережья молчат,
лишь на пальмах прибрежных
попугаи кричат.

Пересек океан —
и теперь он у нас.
Добрый день, иностранец,
мы приветствуем вас.
Вы проделали путь
из далекой страны.
Вам пора отдохнуть
у причальной стены.
Извините, друзья,
без меня вам нельзя.
Хоть, собравшись на бак,
вы и смотрите вниз,
но нельзя вам никак
без меня обойтись.
Я поставлю вас здесь,
средь других кораблей,
чтоб вам было в компании
повеселей,
слева — берег высокий,
а справа — Нева.
Кран распустит над вами
свои кружева.

...А потом меня снова
подкормят углем,
и я вновь поплыву
за другим кораблем.

Так тружусь я всегда,
так тружусь и живу,
забываю во сне,
чем я был наяву,
постоянно бегу,
постоянно спешу,
привожу, увожу,
привожу, увожу.
Так тружусь я всегда,
очень мало стою.
То туда, то сюда.
Иногда устаю.

...И, когда я плыву
вдоль причала домой,
и закат торопливый
все бежит за кормой,
и мерцает Нева
в серебристом огне,
вдруг я слышу слова,
обращенные мне.
Словно где-то вдали,
собираясь в кружок,
говорят корабли:
— Добрый вечер, дружок.
Или просто из тьмы,
обработавший груз,
«бон суар, мон ами»
тихо шепчет француз.
Рядом немец твердит:
«гутен абенд, камрад».
«О, гуд бай!» — долетит
от английских ребят.

До свиданья, ребята,
до свиданья, друзья.

Не жалейте, не надо,
мне за вами нельзя.

Отплывайте из дому
в белый утренний свет,
океану родному
передайте привет.

Не впервой расставаться,
исчезайте вдали.

Кто-то должен остаться
возле этой земли.

Это я, дорогие,
да, по-прежнему я.
Перед вами другие
возникают края,
где во сне безмятежно
побережья молчат,
лишь на пальмах прибрежных
попугаи кричат.

И хотя я горюю,
что вот я не моряк,
и хотя я тоскую
о прекрасных морях,
и хоть горько прощаться
с кораблем дорогим,
НО Я ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ
ТАМ,
ГДЕ НУЖЕН ДРУГИМ.

—————

И когда я состарюсь
на заливе судьбы,
и когда мои мачты
станут ниже трубы,
капитан мне скомандует
«право руля»,
кочегар мне подбросит
немного угля,
старый боцман в зюйд-вестке
мой штурвал повернет
и ногой от причала
мне корму оттолкнет, —
— и тогда поплыву я
к прекрасному сну
мимо синих деревьев
в золотую страну,
из которой еще,
как преданья гласят,
ни один из буксиров
не вернулся назад.