Поэтому на километры вокруг во время разлива
К ней нельзя было подойти.

Реки вдавались в пустыню, вздувались, как вены, вздумали петь еще, но вернулись обратно, попробовали снова, но обожглись солнечным дыханием, пробовали просить, но им не давалось слово.
Тогда реки стали пить землю.
И несли ее по большой ложбине, выкатанной волнами - на, держи, великая сушь, еще землю, видишь, эта земля умирает за тебя, чтобы оживить таких, как ты, ведь ты душишь нас, ты сушишь нас, ты веришь нам, а потом набиваешь травой наши головы.
Самая великая река говорила на земной латыни.
Земля давала им слово, но, отвернувшись, говорила еще, тихо: как вы можете пить то, что я собралась отдавать своим детям - буйволам, предкам, жукам, комарам, древесным корням и тем, кто живет далеко под корнями, еще глубже, чем корни.
Корни уходят вглубь в поисках света.
Когда дороги кончаются, остается вода.

Когда дороги кончаются, сказала самая большая река - остается земля, но мы прорезаем землю и несем ее частицы в другие земли. Мы движемся вперед, к большому, яркому морю. Если пробовать на вкус воду черных рек, то можно услышать голоса из других земель, с других берегов - они всегда были там, где некому было смотреть на солнце.
Эти люди смотрелись в воду, пили ее, умывали иссушенные работой лица, спали на берегу.
Пели.
Вода несет их отражения, вбирая в себя еще немного земли - этого хватает для того, чтобы воссоздать человека даже тогда, когда он давным-давно стал землей - и вот, уже проснулся.
что ты нам скажешь, давний человек, человек среди других, с иным голосом, иным лицом, черный человек среди белых людей, красный платок, разноцветная одежда?
У меня есть имя - скажет такой человек.
Мне дали его давным-давно.
Я родился еще раз - из реки, и теперь я иду к морю.
Он повяжет на голову красный платок, запоет веселую песню и шагнет по сухой дороге туда, где на полях цветет огонь, и свет нескончаемыми потоками льется с неба.
Он дойдет, так как у него есть быстрый, невидимый страж, глядящий на него с высоты.
У него в крови песня черных рек, а взгляд его, быстрый, как у чайки, видит то, что потом назовут - будущее.

На берегу моря он ступит на песок, наклонится, не прерывая дыхания, и поднимет из песка свое сокровище.
Он, как думают иные, кто еще не пришел к морю, никогда не вернется обратно.
Но шуршит под ногами песок, и вздыхает море, и он, улыбаясь, глядит - долго-долго глядит - как сияет его сокровище.
Тут время в моих часах становится тягучим, золотым, и я не могу предположить, что еще будет с человеком, который видит море. Я просто вижу его, а он улыбается.

Но я делаю другое.

Когда я родился, в моей крови уже была растворена вода, а в воде - частицы другой земли. Но я знаю, что река, которая принесла меня, забралась далеко, так далеко, что звездный дождь принес каплю этой реки и уронил ее вместе с дождем на руку моей матери.
На этой земле нет такой страны; нет такой земли на этой земле.
Я сажусь в самолет, или поднимаю руку, ловя высокий грузовик, и рассказываю по пути разные рассказы, и кручу педали велосипеда. И однажды я надеюсь оказаться у самой воды, там, у самой воды, там, где море начинает петь и рассказывать, а в руке у меня будет мое сокровище.
У меня в крови - черные реки.
Я не могу предать ее силу, силу иной радости, вымытой из земли потоком, унесенной за тридевять земных земель. Я зажимаю травинку зубами, пою песни, держу руль, нож, рукоятку сабли. Я двигаюсь дальше.
Я оставляю эту кровь своим детям, своим внукам, и они однажды почувствуют, как позовут их черные реки.
Все это - рождение, прохождение, путешествие - не иначе как движение черной реки, а она всегда стремится к морю.
Что я увижу по пути? кого я оставлю за собой? Кто поддержит, и проводит, и подарит в дорогу хлеб и полотенце, и продолжит дальше мое нелепое странствие? Ведь на земле нет такой земли. Есть только такая вода.
Но я двигаюсь на зов моря, которого никогда не видел. Все так. Как говорится - кто видит воду, тот видит море.

У меня в крови - черные реки.
Могу ли я поступить иначе?